За своєю натурою віра вимагає зрозуміння, бо вона відкриває людині правду про її призначення і дорогу до його осягнення. Навить якщо вираз у словах об’явленної істини перевищує наші можливості і якщо наші поняття недосконалі перед її величчю, яка перевищує знання (Еф 3, 19), то однак для розуму, який даний є нам Богом яко знаряддя пізнання правди, вона є запрошенням війти в її світло, що зробить можливим зрозуміння, принаймні в якійсь мірі, того, в що людина увіровала. Богослов’я як наука, яка відповідаючи на заклик правди шукає зрозуміння віри, допомагає Народу Божію в обгрунтованні надії перед запитанями тих, що його домагаються, згідно з апостольским наказом (див. 1 Петр 3, 15)”.

Ці слова походять з Інструкції про покликання богослова у Церкві, виданій 24 травня 1990 р. Конгрегацією Доктрини Віри. То, що ця Конгрегація присвятила данному загадненню окремий документ, свідчить про повагу та значення покликання богослова в Церкві. На сторінках “Парафіяльної Газети” ми вже публіковали деякі матеріали присвячені цьому загадненню (між іншим декілька інтерв’ю з отцем Симоном Широкорадюком).

Сьогодні ми продовжуємо розпочату тему і запрошуємо вас зустрітися з отцем Целестином Напюрковським.
Отец Станіслав Целестин Напюрковський є професором догматики та єкуменізм, керівником кафедри маріології Люблинського Католицького Університету. Своє життя він присвятив справі єдності християн, багато років був членом Міжнародної Смішанної комісії до католицько-лютеранського діалогу. Отець Целестин виховав велике число молодих богословів, між іншім з України. Минулого року він відвідав Україну (Львів, Кам’янець Подільскій, Городок) і прочитав цикл лекцій, присвяченних сучасному богослов’ю. Зараз стараннями студентів семінарії Святого Духа у Городку ці лекції готовляться до друку.

Про покликання богослова в Церкві, про шляхи розвитку українського богослов’я з отцем Целестином Напюрковським розмовляв Олександр Доброєр.

- За останні десять років отець виховав цілу плеяду богословів з посткомуністичних країн Східної та Центральної Європи, таких як Україна, Росія, Білорусь, Літва, Словакія. На Вашу думку, що їх чекає в їх вітчизні і чього може сподіватися від них Церква?

- Так, справді, і більшість з них є світськими богословами – це дуже важливо. Я так розумію сучасну ситуацію в їх Церквах. По- перше, вони напевно будуть мати труднощі в знаходженні свого місця в Церкві, щоб знайти змогу працювати згідно з отриманною підготовкою. Так виглядає, що Церкви на посткомуністичному просторі ще не готови прийняти цю нову та незвиклу ситуацію заангажовання в життя Церкви, яку створюють фактом свого існування світські богослови. Утримання для них не було і досить часто не має по сьогоднішний день. По-друге, мені б дуже хотілось, щоб вони не зважаючи на це не знехочувались. Я бажаю їм, щоб вони заховали незломну терпливість і залишилися при своєму постановлінні благовіствовати Христа.

Торкаючись цієї теми, скажу, що в серці свою ношу два прагнення, які є моїми молитовними намірами. Перший – це молитва за ієрархів, відповідальних за Церкву. Я молю Бога, щоб вони мали мужність та широки горизонти мислення, щоб знайти спосіб заангажування таких людей; щоб вони мали відповідну фантазію для того, щоб знайти для таких людей “шматок хліба” та “дах над головою”. По-друге, я молюсь в намірі моїх коханих випускників, щоб і вони не мислили вузкими стереотипними схемами (я маю професію – чекаю на відповідну пропозицію і відповідну заработну платню). Я бажаю їм самим знаходити можливості для праці, в тому числі неконвенціональні, щоб сенсовно спалюватися заради Євангелія і запалювати далі євангеличні вогні. В житті буває так, що в ситуаціях які вигладають безнадійними, коли спробуєшь робити що небудь, коли справдишся на чомусь, коли Божий Дух явно благословить и поведе справу, тоді прокинеться і апостольска фантазія високіх осіб відповідальних за Церкву. Коли вони бачуть, тоді не можуть не оцінити ваших зусіль. На початку вони дивуються, але пізніше благословляють та “приймають під свої крила”. Від своїх випускників “зі Сходу”, особливо від тих “з іскоркою”, я очикував би входження в середовища інтелігенції, та працю в масс-медіах. Я також бачив би їх як організаторів та аніматорів малих груп “християнського посвячення”, а також яко осіб, що формують наступних форматорів – це безцінна праця для будовання майбутнього. Вони могли б бути також тими, що наводять мости між молоддю України та Польщі…

- Сьогодні в Україні діють декілька учбових закладів, що дають богословську освіту. На Вашу думку для богословського та релігійного формування української молоді, що є більш важливим сьогодні – переклади вже існуючих західних підручників на українську, чи створення власних підручників?

- Не належить виключати перекладів. Нехай далека буде від нас всякого роду ксенофобія. Але “годувати” Східну та Центральну Європу тилько тим, або перед усім тим, що виробив Захід є не тількі ганебне та принизливе, але і шкодливе. І тому є багато причин. Наприклад, через західні підручники до нас часто імпортують проблеми, які є для нас чужімі, а часами і непотрібні. Маю тут на мислі так зване “богослов’я смерті Бога”, “політичне богослов’я”. Часами то бувають антиримські та антипапські погляди в той час, як в нашому регіоні Європи, в нашіх країнах ми досвідчуємо велику вартість та значення особи Папи Івана Павла II.

Надмір західної богословської літератури гамує розвиток нашої власної богословської творчості. Ми в Люблині кажемо, що приготовлений викладачем поганий конспект його лекцій є кращим від добрих записей ціх лекцій, зробленних студентами; але поганий підручник є ліпшний від доброго конспекту. За аналогією можно сказати: кращим є слабий підручник написаний нашими авторами для нас самих же від дуже доброго західного підручника. Підручники написані на Заході відображують західну вражливість; вони зазвичай не беруть під увагу (а навіть не розуміють) нашої духовної вражливості та наших проблем. Свої тези ці автори ілюструють прикладами близькими та зрозумілими на Заході, але які зазвичай нічього не говорять нашому читачеві. Ми не повинні витрачати єнергію і своє життя на травління такої “їжи”. Ми можемо і навить маємо обов’язок та покликання замислюватись над тими запитаннями, що народжуються в нашому середовищі та випливають з нашого власного досвіду віри. Ми зобов’язані до цитування нашіх мислителів, до впровадження в богослов’я наших класиків літератури, до посилання на наш народовий досвід, до роз’яснення темних сторін історіі і єкзістенції людини, що заважають прийняти Христа тим, що шукають сенсу та правди.
Все що я говорю, стосується також і моєї Вітчизни. Навить у нас, у Польщі, де вже існує багато добрих богословських осередків, ми і досі маємо більше перекладених підручників з богослов’я, ніж наших оригінальних.

- Що на Вашу думку в стані запропонувати та внести богослови Центральної та Східної Європи до богослов’я Католицької Церкви?

- Над цім треба замислюватись разом. Напевно Західній Європі ми можемо розповісти про наш досвід життя та праці в умовах терору та нищення усього, що християнське. Цій досвід має в собі елементи досить вузкі та як правило чужі для західного світу. Ми здобули своєрідний досвід стояння при Хресті в ситуації своєрідного християнскького (та ширше – релігійного) Холокосту. Не тількі наші брати євреї пережили Холокост. Його пережили також мілйони віруючих інакше. Усій Європі та цілому світу ми можему засвідчити, що зі свого болісного досвіду знаємо яким страшливим кламством є программа ощасливлення людини без Христа та проти Христові. Західній Європі ми можемо запропонувати також поглибленний досвід та богословське осмислення спасительної тайни Христа Воскреслого. Ми маємо серьозний шанс сказати Заходу ще щось дуже важливого: високе слово про велике значення віри простого народу, той віри, завдяки якій людина та народ тривають при Христі та Його Пресвятій Мати також і тоді, коли так звана християнська інтелігенція “ламається”. Ми, богослови, маємо добру нагоду опрацювати цій досвід, щоб цією рефлексією взбогатити європейське та світове богослов’я.

- В чьому була би специфічна “харизма” такого богослов’я?

- Власне про це ми й говоримо. Можна додати також величезний богословський внесок наших видатних письменників. До найбільш видатних польскіх богословів я зарахував би Адама Міцкевіча, Юліуша Словацького, Зигмунта Красінського та Ципріана Каміля Норвіда (його обов’язково треба долучити до великої трійці нашіх пророків). Росія має Достоєвського. Але ж це величайший з богословів… Я не дуже добре знаю укріїнську літературу, але напевно і ви маєте подібні постаті… Не належить чекати того, що німці, швайцайірці чи англійці опрацюють за нас ці ділянкі нашої культури, що вони опрацюють ці багаті в богословські ідеї стрефи нашого слав’янського християнського духа.

Ми маємо також незвиклий та прекрасний досвід греко-католицької Церкви, що єднає і собі східній та західний християнський світ. Незалежнє від історичних та богословських дискусій що до сенсу та значення власне такого образу християньства, в унійних Церквах ми маємо цікавий досвід буття вселенським християнином. В цьому мене переконують студія над духовною та богословською спадшиною метрополіта Андрія Шептицького.

- Одним з практичних кроків, скєрованих до пробудження співпраці богословів хідної та Центральної Європи, була організована Вами зустріч ваших випускників з цього регіону Європи, що відбулася на початку грудня у Люблині. Чього Ви очікуєте від такіх зустрічей?

- Від таких зустрічей справедливо можна очікувати багатих плодів. Від сотворіння світу не було такіх зустрічей. Ніколи ще не було спроби серьозної та ввічливої співпраці богословів з цього регіону Європи. Самім цім богословам має це створити можливість та полегшити співпрацю завдяки особистому знайомству, обміну інформацієй о фактичним стані богослов’я в іх середовищах (адреси окремих богословів та інститутів, що займаються богослов’ям), теми над якими вони працюють, прийнятий стиль праці, актуальні богословські проблеми та актуальні труднощі…

- Як Ви особисто відбираєте покликання богослова у Церкві і хто власне може бути богословом?

- Це дуже широке питанняч, як передбачаєми паводі після цьогорічних снегів. Торкнемося лише легенько цієї справи, немовби янгольским крилом.

Богословом є професор богослов’я в університеті. Він знає як методологічно вірно богословствувати. Він розглядає старі та нови проблеми, щоб перевірити старі рішення проблеми, а може й запропонувати нові. Він здатний є зауважити проблеми сучасності і похилитися над ними в пошуках відповіді на них сучасною мовою,зрозуміло для сучасної людини. Він пишить конспекти та підручники, щоб допомогти розкрити крила молодим богословьским орленятом.

Але богословами є також кілька подающих надію молодих докторантів, що закінчують власну освіту, але одночасно викладають вже богослов’я в кількох католицьких учбових закладах в Росїї та в Україні. Вони не ограничуються тільки переказом прочитаних підручников, але – користаючись з них – відважно впроваджують нові елементи, відкривая здобуті знання цілком на інного слухача. Відтворюючи, вони творять та перетворють.

В якомусь сенсі богословом був мій покійний батько Генріх з села Мрочкі Мале. Всього пару класів загальноосвітної школи – це вся його освіта. Однак він намагався жити вірою; згідно з власними можливостями намагався зрозуміти віру, якій його навчила мати та настоятель в парафіяльній спільноті в Калушині. Він вмів дати пояснення на багато запитань, так, що люди приходили радитись до нього як до пробошча. В питаннях моралі він бував пророком.

В широкому, але прекрасному значенні богословом є кожний християнин, який живе вірою та славить Бога як вміє. Сьогодні все більше говориться про богослов’є докслологічне , то значить життя на Божу славу. Таким і повинен бути справжній богослов.

Бесіду записав Олександр Доброєр, червень, 2007

Современники святой Терезы считали, что святость — это нечто недостижимое для большинства людей, что достичь ее можно только благодаря чему-то необыкновеному и исключительному. Они не представляли себе, что можно достичь святости без абсолютного отказа от мира, без многочасового пребывания на молитве, без мистических переживаний, без педантичного исполнения своих обязанностей, без строгих постов и других умервщлений.

Первоначально Тереза принимала такой образ святости. Но поскольку она была очень наблюдательна, то очень быстро пришла к выводу, что что можно достичь совершенства путем всевозможных изысканных духовных упражнений без обретения внутренней духовной свободы; можно уничижаться, лежа перед Богом крестом и препоручая Ему различные интенции, но по-настоящему веря лишь в собственные свои силы; можно придерживаться какого-то закона, но так никогда и не полюбит его, как любят личность, например Иисуса Христа.

Здесь мне приходит на мысль предупреждение одного из отцов-пустынников: „Дьявол ни ест, ни пьет и не женится. Тем не менее этот формальный аскет так и остается дьяволом”. Но подлинный аскетизм не имеет ничего общего с морализмом. Противоположностью греха является не добродетель, но исполненная любви вера в Бога, которая высвобождает в человеке спасительный динамизм. А Бог со Своей стороны даже самую обыденную жизнь преображает в святую.

В одном из своих писем Тереза написала: „Когда я читаю некоторые духовные трактаты, где совершенство представленно через призму всевозможных препятствий, абстрактных понятий, я тут же чувствую усталость. Я закрываю такую книжку, которая довела меня до головной боли и бесплодности сердца, и открываю Священное Писание. Тогда все для меня становится ясным; каждое слово открывает перед моим сердцем безграничные горизонты и совершенство кажется мне чем-то очень простым”.

Читая Священное Писание святая Тереза открыла, что Бог любит людей несовершенных: бесчестных мытарей, падших женщин, больных — всех без исключения. Он относится к ним с терпением и пониманием. Он ищет их даже тогда, когда они, пристыженные или напуганные совершенным грехом, пытаются скрыться от Него.

Согласно Терезе, то, что наиболее привлекает Бога в человеке, это наша слабость и беспомощность. Поэтому в своем дневнике она записала: „Хочу остаться маленькой (в духовном смысле), хочу уменьшаться и умаляться…, не имея ничего — я все получу от Бога” Но в одном из писем, адресованных к сестре Марии, она написала: „Если бы все слабые и несовершенные души почувствовали то, что чувствует немощнейшая из них душа (Его) Терезы, то ни одна бы не устрашилась приблизится к высотам любви, поскольку Иисус не требует от них ничего грандиозного, но только принятия Его и полного предания себя Ему Самому”.

Чтобы Бог преобразил нас в святых, мы перво-наперво должны предстать перед ним такими, какие есть: слабые, нуждающиеся, бедные, без притязаний и претензий. Ибо по-настоящему можно признать Бога Богом только признавая свою абсолютную недостаточность. Только тогда наши сердца смогут открыться на Его благодать. Человек, который о себе самом слишком высокого мнения, попросту не способен к этому, потому что всегда — хоть в малой степени — расчитывает на собственные силы и пытается говорить с Богом почти как равный с равным, пытается заключать с Богом контракты…

Тереза молилась такими словами: „Можем ли мы требовать того, чтобы не пасть? И что это значит, Господи Иисусе, что я непрестанно падаю? Я вижу свою слабость и извлекаю из этого пользу для себя. Ты же видишь, чего я стою и на будущее Ты возьмешь меня на руки Свои… Если же Ты не делаешь этого, то это значит, что Тебе угодно видеть меня лежащей на земле”.

Значит нужно принять собственное несовершенство и не делать из этого проблем такого рода, что реализуя свое призвание мы далеки от данных нам образцов или доверенных нам задач. Духовная жизнь не может основываться на бухгалтерии: не следует разочаровываться, сомневаться и нервничать из-за того, что у меня больше слабостей, чем добродетелей. Анонимный мистик средневековья прекрасно выразил это такими смиренными словами: „я осел, но на спине моей везу моего Господа”.

А Тереза говорит: „Чего мне бояться того, что я не смогу унести своего креста без опыта собственной слабости? Христос упал на крестном пути трижды, а ты не хочешь упасть сто раз, если это необходимо, чтобы дать Ему доказательство твоей любви? Ведь всякий раз после падений ты поднимаешья еще более сильным, чем прежде”. Тереза призывает нас уверовать в то, что Иисус любит нас несмотря ни на что, любит безусловной и абсолютной любовью, хотя различные драматические события свидетельствуют, казалось бы, об обратном. Тереза испытала это на себе: в возрасте четырех лет потеря матери; развивающаяся немощь и смерть любимого отца, когда она была уже в монастыре; тяжелая болезнь, которая заберет ее из мира в возрасте двадцати четырех лет после долгих страданий и унижений.

Посылаемые ей Богом испытания Тереза называет „золотой шахтой, из которой необходимо добыть ценную породу”. В этих испытаниях она видит не только возможность обогащения личного опыта, но и орудие, которое может служить для спасения других людей. Она говорила: „Старайся не потерять ни одного терния, попадающегося тебе на твоем каждодневном пути, ибо благодаря каждому из них, ты можешь спасти какую-нибудь душу”.

Как мы видим, Тереза безусловно верит в величие Божией любви и в неустанное покровительство Иисуса, подающего человеку все необходимое. Это дарение неисчерпаемо. Нужно только позволить Иисусу „быть в нас тем, чем он в действительности является”. В Евангелии от святого Иоанна Тереза читала слова Иисуса: „все, что имеет Отец, есть Мое” (Ин 16,15) и чувствовала, что Иисус говорит к ней и к каждому человеку: „все, что имеет Отец, есть и твое”. Она открыла, что в крещении мы получили необходимое «maximum», становясь „детьми самого Бога” и „членами Мистического Тела Христова — Церкви”. Эта связь не прервется ни в этой, ни в будущей жизни.

Но святая тут же предупреждает нас, что существует опасность любить Иисуса только ради уделяемых им даров. Тем временем Сам Христос является благодатью. Даруя Себя нам, Он хочет, чтобы мы приняли всего Его.

Знамением Божией любви к человеку является для Терезы участие в истории спасения Матери Иисуса. И хотя она сознается, что молитва Розария является для нее трудной, но к самой Марии она относится с особым чувством. Быть может потому, что с Ее заступничеством она связывает свое исцеление в возрасте десяти лет. Кроме того, она уверена в непрестанном покровительстве Марии. В ее молитве к Пресвятой Богородице есть такие слова: „Признаюсь, что моя ситуация более благополучная, чем Твоя, Мария. У меня есть Ты, Предивная Матерь, а у Тебя нет Пречистой Девы, Которую Ты могла бы любить… Ты — Мать Иисуса, но этого Иисуса Ты отдала нам в дар… Он же, вознесеный на Кресте, дал нам Тебя в Матери. Поэтому я более богата, чем Ты: у меня есть и Ты, и Иисус”.

Окружающую ее земную реальность Тереза оценивает положительно, поскольку она насыщена Божией любовью. Святая говорит: „я не боюсь никакой пропасти, потому что я все время в руках Христа”. Тереза уверена, что по-настоящему страдает Бог, потому что безответной остается Его любовь к человеку, который не верит Ему. И если существуют люди, живущие без Бога и декларирующие — формально или практически — свой атеизм, то Бог бе человека жить не может.

Девятнадцатого июня тысяча восемьсот девяносто пятого года во время Евхаристии, совершаемой в торжество Святой Троицы, Тереза имела видение: молодая мать, а на ее руках умирающий от жажды ребенок, который не хочет пить воды, подаваемой ему матерью. Он умирает от истощения, а мать страдает. Тереза усматривала в этом образ страдающего Бога. Он одаривает человека Своей любовью, а тот, не желая принять ее, обрекает себя на смерть. Если кто-то пережил какое-то разочарование, измену или безответное чувство, то он сможет понять о чем говорит здесь святая Тереза.

Важным элементом на пути к святости, которому учит нас Тереза Младенца Иисуса, является поклонение Божиему лику, который Бог являет нам в Иисусе Христе. Маленькая святая старается всегда иметь перед глазами (в бревиарии, в закристии либо — уже во время болезни — над постелью) образ Христового лика. Она была уверена, что тем самым еще более уподобится Христу и что такое поклонение позволяет человеку, деформированному грехом, обрести первоначальную свежесть и сияние, полученное от Творца „по образу Сына Своего” (Рим 8,29). Во Христе Бог сделался Ликом, а человек познал подлинное свое лицо. Ибо человек в определенном смысле является копией Всевышнего и как каждая копия тяготеет к своему оригиналу, так и человек-образ стремиться превзойти себя, чтобы броситься в объятия Бога и там обрести успокоение своей ностальгии.

В своем дневнике Тереза сделала такую запись: „Лицо Твое — это мое единственное сокровище: я не нуждаюсь более ни в чем ином. Укрываясь в нем в минуты отдыха, я уподоблюсь Тебе, Господи Иисусе. Отметь меня Твоими Божественными чертами, исполненными сладости, и вмиг сделаюсь святой и обрету способность привлекать к Тебе сердца человеческие”.

Здесь существует явная аналогия с богословским видением христианского Востока, помещающего человека между духовностью ангелов и телесностью мира, видя в этом превосходство человека над ангелами. Ибо ангелы суть „вторичный свет”: они лишь отражают Божественный свет. Человек же преображается в свет и освещает мир, преображая ночь в день: „Вы свет миру”.

Исповедуя собственную слабость, навстречу которой выходит милосердный Бог, Тереза достигает уровень высочайшей внутренней свободы. Она взирает на окружающий ее мир чистым оком, то есть никого не осуждает и не боится людей, радуется всему миру и всем сердцем своим желает только любить и служить и всем, и вся.

Теперь она действительно чувствует себя дочерью ветра и получает от Творца крылья и глаза орла. Единственным ее желанием является безграничное служение Богу. Поэтому она отдает в Его исключительное распоряжение свой разум, свои таланты и свои физические силы. Она пишет: „Я желаю быть всем, везде и тотчас же”. Этого мало: сидеть в монастыре и размышлять о собственном спасении. Тереза желает благовествовать „всем сторонам света… вплоть до далеких островов”, „везде благовествовать имя Христа и на каждом месте воздвигнуть Его крест”. Мы знаем из Библии, что Божие имя является одним из Его атрибутов, местом богоявления, местом Его присутствия. Имя Иисус-Иешуа означает Спаситель, «Nomen est omen», В нем потенциально закодирована энергия спасения. „Имя Божиего Сына удерживает весь мир, поскольку Он в нем, а мы поклоняемся Ему в Его имени” (Ерма).

Тереза считает, что каждый человек имеет право услышать имя Иисуса и Его Евангелие, а тем самым ступить на путь спасения. И Тереза не хочет никого лишать этой возможности. Уверенная в том, что она имеет ключи к счастью, она не в силах оставаться бездейственной. Хотя она никогда не выехала на миссию, но всю свою короткую жизнь молитвой и покаянием она поддерживала миссионерское дело. В одном из писем она писала: „Я стала кармелиткой для того, чтобы спасать душу. А поскольку я не могла стать действенной миссионеркой, я сделалсь ею через молитву и покаяние”. В другом же месте мы читаем: „Я чувствую, что нашей миссией является полное самозабвение… Мы значим столь мало, но Иисус желает все же, чтобы спасение душ зависело от наших жертв, от нашей любви и он требует в жертву наши души”.

Этот духовный вклад маленькой святой в дело благовестия хорошо понял папа Пий одиннадцатый, провозглашая святую Терезу Младенца Иисуса наряду со святым Франциском Ксавери покровителями миссий.

Желая стать достойной доверия свидетельницей Христа, она мечтает о мученичестве. Вот ее слова: „Мечтою моей юности является мученичество. Мечта эта возрастала со мною в монастырских стенах”. Маленькая святая отмечает, что речь идет о мученичестве „без известности, почетов и триумфов”, но известном только Богу.
Не будучи в состоянии пролить за Христа кровь дословно, Тереза желает стать мученицей Божией любви. Она завидует мученикам веры, погибшим во время преследований в Римской империи и тем, кто будет жить в апокалиптические времена господства антихриста.

Ей не дает покоя вопрос, заданный некогда Иисусом: „Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?” (Лк 18,8). Поэтому она готова страдать ради Христа, жертвовать Ему свою боль и печаль, чтобы только вера в Бога и любовь к Нему не ослабели. Ибо если что и следует спасать в мире, то не человека, а любовь к Богу. Ведь это Он первый нас возлюбил и Его силою мы в состоянии дать положительный ответ на Его призыв.

Во время паломничества в Рим Тереза посещает Колизей и оставляет в своем дневнике такую запись: „Когда я приблизила уста к земле, обагренной кровью мученников, сердце мое забилось сильнее. Я попросила Иисуса о благодать мученичества для меня самой и почувствовала в глубине сердца, что молитва моя была услышана”.

И действительно, продолжительная и изнуряющая болезнь, которую она приняла и мужественно сносила ради Христа, стала для нее подлинным мученичеством. За несколько недель до смерти она записала такие слова: „Я никогда не предполагала, что можно так страдать. Никогда! Я могу объяснить себе это только моим горячим желанием спасти все души”.

Также общинная жизнь в монастыре была для Терезы тяжелым испытанием. Но она была глубоко убеждена, что даже малейшие умервщления и жертвы имеют свое значение в деле спасения мира. А ведь ее желанием было помогать Христу в Его искупительной миссии. Поэтому из любви к Иисусу она старается принять каждую сестру и поддерживать близкие отношения даже с теми, к кому по различным причинам испытывает антипатию. Свои жертвы в общинной жизни она называет цветами, подаренными Иисусу. Вот ее слова: „У меня нет иного способа дать Тебе доказательство моей любви, как только посыпать пред Тобою цветы, то есть не упустить ни одного случая для принесения хоть малейшей жертвы, для хоть малейшего жеста благораположенности…, делать тысячу мелких и незначительных вещей из любви к Тебе… Посыпая пред Тобой цветы, я буду петь Тебе. Даже если мне прийдется собирать их среди терний, то песнь моя будет тем звучнее и мелодичнее, чем более будет колящих меня терний”.

Тереза уверена, что в любви к Христу и ближнему нельзя ограничиться только внешними и символическими знаками внимания. Следует проявлять свою любовь конкретным образом: „Дети мои! станем любить не словом или языком, но делом и истиною” (1 Ин 3,18). Она напишет: „Совершенная любовь — это не мимолетные чувства. Она основана на терпеливом отношении к недостатка других людей. Не нужно удивляться ни их слабостям, ни чрезмерной радости от практикования хотя бы мельчайших добродетелей”. Конкретным применением этого принципа в жизни Терезы было ее отношение к одной из сестер, которая молилась в часовне рядом со святой и имела привычку, которая злила Терезу: ударять кончиками ногтей по зубам. „Я хотела повернуться к ней, — пишет святая Тереза, — и посмотреть на виноватую, которая наверняка не отдавала себе отчет в своей привычке. Это был бы единственный способ призвать ее к порядку, но в глубине сердца я чувствовала, то лучше во имя Божией любви стерпеть это и не обижать сестру”.

Тереза верит, что более действенно можно влиять на людей стилем своей жизни, а не поучая их, как они должны жить. И потому она сама различными большими и малыми жертвами и отречениями дает доказательство своей любви ко всем без исключения, стараясь изменить мир к лучшему, начиная со своего монастыря.

Мы уже вспоминали о том, что такое поведение стоит ей очень дорого, и быть может поэтому любимая святая Терезы это Жанна Д’Арк, с мечом в руках водившая рыцарей в бой. Тереза пишет в ее честь стихи, сочиняет театральные сценарии и лично участвует в представлениях, играя роль этой святой, которая, к слову, столь далека от нее во времени и в культуре. Тереза обладала несомненно рыцарским духом и всегда желала сражаться и побеждать ради Христа. В своей автобиографии она написала такие слова: «Я люблю жертву и жажду креста. Благоволи призвать меня, Господи: вот я здесь, чтобы страдать”.

Такое отношение к жизни делает Терезу внутренне свободной в отношениях с другими людьми, которых она встречает в жизни. И если сперва она очень болезненно переживала факт безответной симпатии в отношениях с Марией Гонзаги — первой настоятельницей Кармеля, которую она встретила тут же по прибытии в монастырь, то уже через несколько лет она запишет в своем дневнике: „Душа моя укреплена Тем, Кого единственного желала любить. Я с радостью замечаю, что любя Его, сердце расширяется и способно оказать несравненно больше добра для своих близких, чем если бы оно ограничилось эгоистической и бесплодной любовью”.

Любовь эта как бы преодолевает монастырские стены и в форме заступнической молитвы доходит до самых печальных уголков этого мира: тюрем, исправительных колоний, приютов, детских домов, она достигает грешников, не принимающих Божией благодати. Значительная роль принадлежит в этом, несомненно, воспоминаниям об одном событии, произошедшем еще во время пребывания Терезы в родном доме. На молитве у Терезы из молитвенника выпал образок Распятого и упал под мебель так, что видна была только пробитая и кровоточащая рука Христа. В сознании Терезы тут же возникла ассоциация этой картинки с приговоренным к смерти жестоким убийцей по имени Пранцини, который даже перед лицом близкой казни отказывался принять последние таинства. Тереза тут же начала молиться в его интенции, а спустя несколько дней с удивлением прочитала в какой-то газете, что ведомый на гильотину разбойник попросил распятие, трижды поцеловал его и заплакал над совершенным преступлением.

Тереза старалась быть рядом с теми, кто оказался „на краю”, „на дне”, „потерялся”, и кто, как и она суть члены Церкви — Мистического Тела Христова. Маленькая святая стремилась духовно соединиться с ними, тобы подарить их Иисусу: „Для всех есть место у меня в сердце, а сердце мое охватывает весь мир”. Она принимает на себя их вины и просит Бога о прощении: „Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй меня грешного”. Она жертвует за них свои страдания.

Можно часами присматриваться к различным аспектам жизни святой Терезы Младенца Иисуса и ее „малого пути святости”, который был вовсе не так мал. Тереза с самого начала мечтала о святости, но вместе с тем считала, что ее обретение восходит к заповеди Христа: „Будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный” (Мф 5,48). Тереза напишет: „Жажда святости — это не мечта, не иллюзия; ее источник в заповеди Божией”. Она старается подражать многим святым: „Я хочу стать великой святой, но не одной, а всеми сразу”. Она знает, что они обрели святость потому, что умели быть радостными, когда трудно было сохранить терпение; они всегда находили себе какое-то занятие, даже тогда, когда сами охотно ничего не делал бы; они умели молчать, когда хотели немного поболтать; были ласковы и сердечны даже тогда, когда имели полное право повысить голос или разозлиться.

Вместе с тем Тереза отдавала себе отчет в том, что в деле святости последнее слово всегда остается за Богом. „Я питаю надежду на то, что стану великой святой, но не расчитываю на свои заслуги, а полагаю надежду в Христе, который есть Святость”. В глубине души Тереза чувствует, что все это совершает Бог, а от нас зависит только „доброе волеизъявление”. Несомненно, что такое „доброе волеизъявление” будет всегда человеку дорого стоить. Но это ни в чем не меняет сути дела. Ведь даже если человек трудится, то и так по-настоящему над святостью работает Бог.

Также каждый из нас призван к святости и стремиться к ней по-своему: по-рыцарски, стараясь решительно отринуть зло и творить добро, медленно, но систематически совершенствуя отдельные добродетели либо строго соблюдая все обязанности избранного жизненного пути. Всякий способ хорош, каждый из нас имеет свой ритм и свои выработанные методы. Я думаю, что послание и рекомендации святой Терезы Младенца Иисуса могут нам пригодиться на этом пути к святости или, по крайней мере, обогатить его новым опытом.