Об этом в передаче «Точка отсчета» в рамках проекта «Застольные беседы с Александром Доброером» мы говорили с теологом, директором Европейского института социальных коммуникаций Александром Доброером

А также богословское измерение: какова роль Церкви и верующих в политическом процессе? Что выбрать: пассивность, «смирение» или действенное христианство?

Сценарій та режисерія: Олександр Доброєр

Именно здесь, на улицах, происходят самые интересные встречи, считает Ефим Ярошевский.Мы встречаемся у его дома на углу Шолом-Алейхема и Богдана Хмельницкого. «Такой себе парадоксальный одесский «крещатик», представляешь? — говорит он приятным глубоким голосом, улыбаясь. — Богдана Хмельницкого, угол Шолом-Алейхема… Вдумайся. Или, как говорит молодежь, прикинь». Я прикинул…

Идем молча. Рассматриваем облака.

Показывает мне пахнущий типографской краской «Провинциальный роман(с)», только что вышедший в питерском издательстве «Алетейя». На полях воспроизведены рисунки автора. Те, что в его рукописях — покрытых следами чая, истаивающих от времени, зачитанных. «В ваших листочках есть некая съедобная ветхость», — сказал когда-то о его рукописях поэт Сергей Четвертков.

«Провинциальный роман(с)» — одиссея об Одессе 60-х и ее обитателях. Словно подшитые одна к другой толстой канцелярской скрепкой короткие зарисовки о жителях южного города, в котором, по мнению Ефима, лучше жить, чем работать.

— Проза начиналась с междусобойчиков. Написал страничку, прочитал вслух — понравилось. Не только мне. Снова написал листок. Потом еще.

Автор увлекся… Так возникла книга — о моем поколении, о близких мне людях. Книга, в которой я моделировал голоса моих друзей и знакомых. Это были поэты без публикаций, художники без выставок, чудаки и бродяги, уличные философы. Книга, где неспешно текут настроения и пейзажи. Где много говорения и мало поступков. Так мы жили… Люди, которые окружали меня, были абсолютно чистыми, абсолютно не соприкасающимися с властью. Для них (для нас) было значимо СЛОВО. Которое не всегда равно поступку.

Им (словом) мы жили и дышали. Нам было абсолютно плевать на тот социум, который мог отреагировать на наше художественное дерзновение. Нам казалось — а может, так оно и было, — что мы контролировали реальность.
Поэтому в роман(с)е есть абсолютная честность, быть может, даже чистота.
Хотя почва одесской жизни, как ты понимаешь, далеко не целомудренна. Но та мерзость, которая была за окном, порождала нашу реакцию. Эстетическую. Отсюда наше отвращение. И никакого сотрудничества с властью! Мы не писали антисоветских вещей. Они (вещи) были просто чужими. Для «них». И «товарищи» из конторы очень быстро это почувствовали.

Роман(с) Ефима оказался летописью поколения.

— Так как-то получилось, что люди, которые разъехались по миру, услышали в моем тексте свои голоса. Я писал не только о том, что было на самом деле. Я писал о том, что могло быть и что могло случиться. Поэт Толик Гланц мне сказал как-то: «Да, я так не говорил, но я мог — больше того! — я ДОЛЖЕН был так сказать. И, может быть, я еще это скажу». И представь себе, сказал. Но это отдельная тема.

— Роман(с) писался в 70—80-е годы. Есть ли у него продолжение?

— «Вторая проза» — те же герои на новом витке. Но если говорить честно — продолжения нет. За окном другая погода, иной пейзаж. Что-то кончилось и уже не повторится.

Минуя Соборную площадь, выходим на Дерибасовскую.

— Одесса уходит, это естественно. Но Одесса же и остается. Противоестественным было бы сказать: давайте вернемся в бабелевскую Одессу, давайте тетю Соню, давайте Беню Крика. Я не люблю, когда эксплуатируют одесскую тему. Вообще, не признаю региональной литературы. Хотя «южнорусская школа» все-таки была. И в «кислое тесто российской прозы» навеки вброшены могучие дрожжи бабелевской поэтики. Гениальная живопись и поэзия «Конармии» и «Одесских рассказов». Море, соль, степь, город, одесская речь, кровавые южные закаты плюс ворованный воздух свободы и пушкинские флюиды, если угодно. «Флюиды гриппа и искусства». Плюс — скоростное безумие современности. Пост-постмодерн. Некое новое культурное пространство, в которое необходимо вписаться… Одесский миф хорош, он достоин продолжения. Продолжения, а не реанимации. Закваска одесская — это уже немало.

В Одессе живут и работают замечательные поэты: Борис Херсонский, Игорь Павлов, Сергей Четвертков… Я мог бы назвать еще многих. Но боюсь кого-то пропустить. Обидятся. Уже, наверное, обиделись… А вот проза одесская сегодня какая-то обезжиренная… Впрочем, так МНЕ кажется.

Теплые остывающие камни Одессы. С моря дует освежающий ветер, обдает старую кладку «Пассажа» солью и йодом.

— Я писал тогда свою книгу довольно осторожно. Чтобы не сказать — трусливо. Хотя времена, пользуясь формулировкой Анны Ахматовой, были сравнительно вегетарианскими. Мог бы повторить вслед за Мандельштамом: «Я не создан для тюрьмы». Представляешь человека, который в ужасе от слова «военкомат»? Так вот, это я. Острую зависть и тоску — вот что мы чувствовали, глядя на активный протест диссидентов. Но и скепсис тоже. То был действительно андеграунд (часть катакомбной культуры). И свое дело, как показало будущее, он сделал. Я имею в виду поэтов и художников, чьи имена уже на слуху… Кстати, именно они — главные приметы того времени.

Замедляет шаг, оборачивается ко мне. Говорит, глядя в глаза:

— И вот еще что: произошла несомненная трагедия. Мы все-таки остановленное поколение. Не погибшее, но изрядно покалеченное. Отсюда позднее созревание и запоздалый выход к читателю. Вообще слово, залежавшееся в письменном столе, как правило, задыхается… Но бывает, что и набирает силу.

— А сегодня есть возможность слову прорваться к читателю?

— Сейчас Одесса, по-моему, голодает без настоящего поэтического или литературного журнала. И философского, и религиозного. У нас единственный альманах — «Дерибасовская-Ришельевская». Выходит четыре-пять раз в год. Неплохо. Интересно. Красиво. Но для огромного города маловато.

Кариатиды с пониманием глядят на него. Соглашаются.

— Как произошла первая публикация?

— Уехал в США мой хороший друг, Эдвиг Арзунян, и сказал: «Дай мне с собой свои бумаги». И спустя год или два они с женой основали маленькое частное издательство Life Вelts («Спасательный круг»). Публиковали только тех, кто никогда не печатался официально. Мой роман впервые вышел в Нью-Йорке в количестве… 50 экземпляров. Я получил 10 и был вполне счастлив. Я осторожно гладил тогда эти свои первые книжки. Вспомнил почему-то замечательную строчку из стихов Севы Сендеровича: «Смотрю на женщин и ласкаю книги».

— Прибедняетесь?
— Почти.
— А когда роман впервые был напечатан в Украине?
— Женя Голубовский познакомил меня как-то с Борисом Марковским, поэтом и главным редактором журнала «Крещатик». Который (журнал) делается в Мюнхене и Киеве, печатается в Питере, а продается в Москве и в Одессе (интересно, правда?). Там впервые в Украине и был опубликован мой «Провинциальный роман(с)». Но это было уже давно, в 1998-м…
— Ефим, а как вы обнаружили в себе страсть к поэзии?
— Писать стишки начал, кажется, в 13 лет. Я болел тогда; читал Кольцова, Надсона, Лермонтова. Пушкин появился потом, много позже… Затем были Багрицкий, Маяковский, Пастернак. Нам казалось, что русская литература — это литература исчезнувшего читателя. Теперь смотрю: ничего, читают. Но если говорить о молодом поколении, то читают с трудом. Жаль.
— Кто такой поэт?

— Поэтом может быть человек, который и не пишет стихов. Но это уже другое… Сегодня почти нет «профессиональных» поэтов. Профессиональные были при советской власти: написал стихи — тебе заплатили. Кто пишет много и регулярно публикуется — видимо, тот профессиональный литератор. Те, кто ставит стихи в бюджет.

Я пишу мало. Но я пишу всегда. Вот такой парадокс (или «падоракс», как говорил Маяковский). Раньше любил девиз Маяковского: «Поэт должен писать, не отрываясь от той профессии, которая дает ему хлеб, мясо, рубашку и воскресное вино». Потом разлюбил. Сам он, как известно, занимался только поэзией: писал, ездил, читал. И в итоге надорвал не только горло. Но первым профессионалом был все-таки Пушкин. По рублю за строчку, но золотом. Неслабо!
— Сколько нужно написать, чтобы стать поэтом?
— Не в количестве дело. Можно написать одно стихотворение и быть поэтом. Но лучше все-таки больше одного. Если стихи хороши, они хороши всегда. Стыдно признаться, но я все еще пишу стихи. Но и прозу тоже.
— Что в поэзии необходимое, что лишнее?
— Лишнее в поэзии все то, что не поэзия. Литературно-архитектурные излишества. Любая истина — будь то истина поэтическая или религиозная — может быть выражена всегда только так и не иначе. Как в математике, по принципу: необходимо и достаточно. Лишнее слово в искусстве просто губительно.
Наверно, поэт подобен скульптору, который отсекает «ненужный» мрамор. Мысль не нова. Для написания хороших стихов, кроме таланта, нужны искренность и культура. Быть только искренним для поэзии маловато. Искренен любой графоман. Нужна еще культура. Культура дисциплинирует любое анархическое поползновение. Когда ты закован в требования культуры и умеешь преодолеть эти «оковы» — тогда рождается нечто стоящее. «Лишнее» необходимо только для процесса, но не для результата.
Писать нужно с удовольствием. Что написано без радости, не принесет радости и читателю. Я пишу, честно говоря, для нескольких близких мне людей.
Если понравится им, то понравится многим. Может быть, даже всем. Я в этом не раз убеждался. Но прежде всего это должно нравиться автору — мне.
— Кто из писателей вам созвучен?
— Люблю вечных классиков. Как ни странно, они меня вполне удовлетворяют. Конечно, я время от времени беру в руки какого-то относительно современного писателя. Например, Генри Миллера, «Тропик рака». Хулиганствующего американца Чарльза Буковски. И наших, Сорокина или Пелевина (хотя это — тоже вчерашний день). Они интересны. Но мне лучше дышится с Достоевским, Чеховым, Толстым. Не говоря уже о Пушкине и Гоголе. И, конечно, Бродский. Иосиф, разумеется.
— А украинская литература?

— У меня есть большое подозрение, что и в Киеве, и во Львове, и в Харькове существует талантливая украинская литература. Но в Одессе ее почти не знают.
— Как выглядит день поэта Ефима Ярошевского?
— Мой день, мои дни… Не знаю… Просыпаюсь в четыре, и до шести — это блаженное время. Пишу, читаю. Три или четыре дня в неделю я исправно хожу в департамент. В присутствие, как сказал бы Николай Васильевич. В школу или в лицей. За 15 минут я складываю в голове макет урока. К детям нельзя приходить пустым. Они это очень быстро улавливают. Невозможно, зайдя в класс, не жить этим. Это нечестно. С детьми я вынужден быть более откровенным, чем со взрослыми. Потом с удовольствием иду домой. Отдыхаю, глядя на облака. Это счастье — пройти по Госпитальной до знаменитой Мясоедовской и посмотреть всю драму заката над Молдованкой, поверх голов и крыш. Графику деревьев на фоне остывающего неба…

Вообще в Одессе лучше жить, чем работать. В Одессе всегда жили замечательные люди. К сожалению, очень многие уехали. Знаменитый Гуревич, один из самых колоритных людей Одессы. С ассирийской бородой, в знаменитых подтяжках. Он преподавал географию, рассказывал необычайные вещи, которые вычитывал неизвестно где. Поэт Гриша Резников, живущий сейчас в США, сказал мне как-то: «Если бы Гуревич приходил в одно и то же место, скажем, в кафе на Приморском бульваре, сидел бы там, пил кофе, курил трубку, то все ходили бы «на Гуревича». Так это и было некоторое время (80-е годы), до его эмиграции… Кафе потом провалилось, погребло под собой уйму голубей. Двое официантов отделались легким испугом. Своеобразная «Ротонда», о которой когда-то писал Эренбург. Он же писал о том, что над Одессой опускаются «лиловые сумерки Парижа». Что ж, очень похоже на правду…

— Вы были в Париже?
— Я не был. Но я был.
Мы выходим к морю. Его синева сливается с синевой неба.

— …И последнее. У нас две (или три?) Родины: Советский Союз (куда денешься!), Украина и русский язык. У меня их даже больше: Одесса и бабушкин идиш, украинская мова и засыпанная снегом великая русская литература, иудейские корни и высокие истины иудаизма и христианства; старые камни, одесские улицы и дворы. Высокое одесское небо. Соленое море. Выход в океан… Просто ВЫХОД! И это, кажется, главное… Но это — если говорить «высоким штилем»… Можно и «низким». Но зачем?

Одесса… Русский Марсель, знаменитая Южная Пальмира, как-никак — третья столица Империи. Большевики в свое время сделали почти все, чтобы превратить великий город в заурядный советский областной центр. Плюс китобойная флотилия «Слава». Но такой город убить нельзя.

Профиль № 19 (21.05.2007)

Upalne lato roku 1993. Otrzymałem telefon od Olenki Leonenko, która mieszkała wtedy w Kijowie: „Czy oprowadzisz po Odessie moich przyjaciół z Poznania?” – „Czemu nie?” (w Odessie na zapytanie odpowiadają zapytaniem). Przyjeżdża trzech. Marcin szuka śladów swojej rodziny (babcia urodziła się w Odessie, ale później wyjechała do Polski). Jak zaczarowany chodzi po mieście. Od dawna marzył, żeby tu przyjechać. Wiesiek i Janek szukają śladów swojej wymarzonej żydowskiej Odessy. Jedziemy na Mołdowankę. Chodzimy starymi podwórkami, które pamiętają jeszcze głosy bohaterów opowiadań Babla. W nocy idziemy do hotelu, żeby zarezerwować pokój. Pani w okienku widzi obcokrajowców i strzela jakimiś kosmicznymi cenami za nocleg (to był czas, kiedy obcokrajowiec płacił kilka razy więcej od „normalnych” ludzi). Zabieram gości do domu. W malutkim mieszkanku przy Uspieńskiej 51 jest ciasno, duszno od papierosów, ale wesoło i przytulnie. Następnego dnia wieczorem żegnamy Marcina – wyjeżdża wcześniej, bo musi zdążyć na przedstawienie w Poznaniu. Rankiem budzi nas telefon z granicy: Marcin Kęszycki został aresztowany za próbę nielegalnego przekroczenia granicy! Próbował dostać się do Polski z paszportem wystawionym na… Janusza Komołkę. Sprawa wyjaśniła się: w czasie wizyty w hotelu moi goście przypadkiem zamienili się paszportami. Wiesiek i Janusz pojechali ratować przyjaciela. Zostałem w Odessie. W mieście Babla i Szolom-Alejhema, w mieście Mickiewicza i Puszkina, w mieśce, gdzie asfalt na Primorskom bulwarze (była to pierwsza asfaltowa ulica w całym Imperium Rosyjskim!) pamięta dzwięk obcasów młodej babci Marcina, która po niedzielnej mszy szła do słynnej w całej Odessie kawiarni „Fanconi” na lody.

+ + +

„Fanconi” mieści się dzisiaj w tym samym budynku co dawniej. Co prawda gospodarze są inni i nie są to już Włosi. W XIX stuleciu – po krótkim panowaniu Greków – restauracje w całej Odessie opanowane były przez Włochów. Odessa w swoim temperamencie podobna jest do Neapolu. Mój neapolitański przyjaciel profesor Andrea Milano nazywa Odessę „Napoli Nord”. Włosi od zawsze marzyli o ziemiach północnego wybrzerza Morza Czarnego. Pierwsze wzmianki o ich obecności na tych terenach pojawiają się na przełomie XIII – XIV stulecia, kiedy do brzegów obecnej Odessy przybiły genueskie okręty. Ze starych map morskich można było odczytać nazwę, jakiej użyto na określenie tego miejsca postoju – Dżeniestra. Tak po włosku nazywa się janowiec – krzewiasta roślina o żółtych kwiatach, rozpowszechniona zwłaszcza na przyczarnomorskich stepach. Powiadają, że przywieziono stąd do portu w Genui dżumę. Skutki tego wydarzenia miały dać początek popularnemu w sztuce całej średniowiecznej Europy tematowi „Danse macabre”.
Już od momentu założenia miasta Włosi posiadali na tych terenach szczególne przywileje. To za sprawą faktu, że na czele prac urbanistycznych stał obywatel Włoch – z pochodzenia Hiszpan – Josef de Ribas. Przez pierwsze 25 lat włoska diaspora była do tego stopnia obecna w życiu społecznym, a język włoski tak rozpowszechniony, że szyldy instytucji i sklepów pisano po rosyjsku i po włosku. Rachunki, weksle, korespondencja handlowa, księgowość – wszystko pisane było po włosku. „Każdy mieszkaniec Odessy był na tyle obeznany z językiem włoskim — pisze kronikarz – że umiał pytać, pić i zakąszać, a jeśli zaszła taka konieczność, to i zakląć po włosku”. Mieszkańcy Odessy bardzo lubią spiewać. Z pewnością nauczyli ich tego Włosi. Oni właśnie dali początek teatralnej Odessie. Na przestrzeni kilku dziesięcioleci Włosi nadawali ton teatralnemu życiu mista. Włoski był repertuar opery. Nie tylko w teatrze, ale i na ulicach, rynkach, w podwórzach miasta brzmiała muzyka Verdiego, Beliniego, Rossiniego, Donicettiego, grana przez wędrownych włoskich muzyków, którzy od rana do nocy snuli się po mieście, zabawiających każdego wieczora bywalców winnych piwnic i karczm. Ostatnimi czasy na ulicach miasta coraz częściej można usłyszeć język włoski. Włosi wracają do „swojej Odessy”. Otwierają sklepy, restauracje. W samym centrum Odessy kilka lat temu powstała prawdziwa neapolitańska pizzeria Pulcinella, prowadzona przez rodowitych Włochów. Rzeczewiście: wysepka „Napoli Sud” w „Napoli Nord”.

+ + +

Założona w 1794 roku Odessa od samego początku przyciągała przedsiębiorczych i utalentowanych ludzi nie tylko z Imperium Rosyjskiego, ale także z Francji, Niemiec, Włoch, Grecji i innych europejskich krajów. Aby szybciej zasiedlić młode miasto, ogłoszono, że ci, którzy zamieszkają w Odessie, przez dziesięć lat będą zwolnieni od podatku i otrzymają pożyczkę od państwa na rozwój prywatnej przedsiębiorczości. Ruszyli do Odessy, jak do ziemi obiecanej przesiedleńcy z różnych stron: Grecy, Niemcy, Żydzi, Polacy, Włosi. Ta niezwykła mieszanka narodowości, charakterów i temperamentów stworzyła fenomen Odessy. W tym należy szukać przyczyn dowcipnego usposobienia mieszkańców mojego miasta. Ot, przytoczymy choćby taki fakt. Kiedyś na bulwarze przy postumencie pomnika Richelieu stała miedziana armata sygnalizacyjna. Pewnego dnia armata zniknęła. Wszystkie starania policji, aby ją odnaleźć, okazały się próżne. Policja i naczelnik miasta poruszeni tym skandalem popadli w rozpacz. Po pewnym czasie od tego wypadku na przyjęcie u mera miasta próbował dostać się więzień z więzienia na zamku. Chciał on porozmawiać w sekrecie z merem. Kiedy przyprowadzono go pod strażą do gabinetu naczelnika miasta, powiedział on, że może wskazać świadka, który widział kto i kiedy skradł armatę. Za wyjawienie „sekretu” zażądał 5 rubli. Mer zgodził się i nakazał policji, aby udała się razem z więźniem tam, gdzie więzień wskaże. Więzień zaprowadził policję na bulwar i na świadka kradzieży, wskazał pomnik Richelieu, przy którego nogach stała wcześniej armata. Mer najpierw wpadł w gniew, ale za chwilę roześmiał się i wydał błyskotliwemu i bystremu więźniowi 5 rubli.
W Odessie ceni się smaczny dowcip.

+ + +

Swoje europejskie oblicze Odessa w dużej mierze zawdzięcza Rewolucji Francuskiej. Wtedy właśnie wielu Francuzów przeszło na służbę rosyjskiej koronie. Tak pomyślnie się złożyło, że pierwszym merem Odessy był Francuz, książę Arman Emmaniuel du Plessi de Richelieu. Książę zrobił bardzo wiele, aby Odessa i cały region rozkwitły. To za jego rządów jeszcze bardziej wzmogły się kontakty z Europą, kiedy to w latach 1817-1854 w mieście wprowadzono specjalne przepisy funkcjonowania „porto-franko”, i z wszystkich zagranicznych towarów zdjęto cło. Dzięki temu towary spożywcze i przemysłowe oraz towary luksusowe były bardzo tanie. Miasto rozwijało się w tempie, które zadziwiło całą Europę. Przyciągało to do Odessy bogaczy z całej Rosji. W dobrobycie żyli także robotniczy, których zarobki były tak duże, że niektórzy bindużnicy odpalali papierosy papierowymi rublami. I dzisiaj odesytów stać na szerokie gesty. Poziom życia jest tu dość wysoki. Dobrym miernikiem sytuacji są ceny nieruchomości, kilkakrotnie większe niż na Lazurowym Wybrzerzu.
Charakterystyczne, że pierwsza odeska gazeta „Messager de la Russie Meridionale ou Feuill comerciale” była drukowana po francusku. A kiedy w 1827 roku zaczął ukazywać się „Odesskij vestnik”, drukowany był w dwóch językach: francuskim i rosyjskim. Aleksander Puszkin, który na początku lat 20. XIX stulecia mieszkał w Odessie, skarżył się w listach do przyjaciół, że w sklepach są tylko francuskie książki i almanachy, a rosyjskich nie można znaleźć, i prosił ich, żeby go zaopatrywali.
Dzisiaj Puszkin nie miałby problemów z książką w języku rosyjskim. Jest kilka dużych supermarketów książkowych, w których można kupić prawie każdą nową rosyjską pozycję. Także ukraińską i angielską.

+ + +

Dziś, po dwóch stuleciach, Odessa nadal zaprząta głowę Francuzom. Od kilku lat na ustach całego miasta jest historia milionera z Bordeaux Christophera Lacarena. Zakochał się on w Mariannie z Odessy, zostawił dla niej ojczyznę i przeniósł się do miasta nad Morzem Czarnym. Tu, w dowód miłości do ukochanej ufundował „Fontannę miłości”. Rzeźby przedstawiają mężczyznę i kobietę, pod nimi znajduje się czasza z wodą, do której dodawane są krople perfum wyprodukowanych przez samego Lacarena, po 250 ml na dzień. Dzisiaj wraz z Marianną uprawia winogrona w byłym kołchozie im. Lenina we wsi Chabod (Szabo), 70 km od Odessy, niedaleko Akermanu, który Mickiewicz opiewał w „Sonetach Krymskich”. W ten sposób odrodzili oni markę wina o nazwie tej miejscowości. Jego produkcję rozpoczęli ponad 200 lat temu przesiedleńcy z francuskiej części Szwajcarii, kiedy to botanik i producent wina Louis Tardan zebrał swoich współpracowników i przybył znad brzegów Jeziora Genewskiego na Dniestrowski Liman.

+ + +

Idąc w ślady swoich przodków, do Odessy przybył szwajcarski artysta Hugo Schaer. Pewnego dnia sprzedał swój dom i pracownię w Szwajcarii, wsiadł do swojego jachtu i wyruszył w kierunku Ukrainy. Wraz z żoną Iriną mieszka w Odessie już piąty rok. Kupił mieszkanie na Sofijewskej, tuż obok domu Potockich, w którym obecnie mieści się muzeum artystyczne.
- To jest miasto które ma swoją melodię! Już w samej nazwie jest jakaś magiczność, coś niezwykłego! Jak mówi Hugo, na Ukrainie czuje się jak życie wrze. W Szwajcarii już wszystko zostało zbudowane i wszystko zrealizowane. Nie ma już czego zmieniać. Tutaj natomiast czuć tetno życia:
- Szwajcaria, to komfortowa, dobrze ogrzewana sypialnia. Uważam jednak, że człowiek, artysta po pięćdziesiątce ma w swoim życiu jeszcze coś do zrobienia. W Odessie wszystko odddycha, tryska życiem. Idę sto metrów ulicą Sofijewską i już doznaję stu wrażeń!
Jeszcze pierwszej jesień, po przyjeździe Hugo do Odessy, kompania Chabod (Szabo) zaprosiła go do opracowania koncepcji Centrum Wina.
- Dla mnie wino to nie tylko alkohol, to cała kultura picia. Chcę, aby zwiedzający Centrum Wina mogli obcować ze sztuką, mówiącą o historii winiarstwa na tym brzegu Morza Czarnego – mówi.

+ + +

Jeśli za prawdziwe uznać założenie metafizyki tomistycznej (propagowanej przez niedawno zmarłego dominikanina z lubelskiej Starówki), które mówi, że byt w swej pełni jest Bytem, to tym bardziej jest ono prawdziwe w odniesieniu do tego miasta. Każdy detal bytowy, każdy element życia codziennego nabiera tu swego ostatecznego sensu, przybiera pełnię istnienia — byt staje się Bytem. Szczególną inkarnacją tej prawdy są odesskie dacze. Jest to speceficzny, prawie sakralny świat, który tworzy magia morza, słońce i niekończące się przyjacielskie biesiady pod wysokim gwiaździstym, południowym niebem. Ci, którzy odwiedzają latem Odessę, dziwią się i zadają sobie pytanie: kiedy ci ludzi pracują?
W wyglądających z pozoru na afrykańskie slumsy małych domkach, które stoją dosłownie 10 metrów od morza, jest wszystko, co niezbędne do wygodnego życia: od lodówek po satelity i jacuzzi (przynajmniej u niektórych). Pamiętam jak odwiedziły mnie koleżanki z Izraela i pojechaliśmy grillować na daczę. Wystawiliśmy stół nad brzegiem Morza Czarnego, na nim spoczęły talerze, piękne naczynia, szklane filiżanki. Znajomi zdziwili się i zapytali: „Po co to wszystko? Wystarczą plastikowe kubeczki i papierowe tacki”. Gospodyni domu zmierzyła ich wzrokiem od góry do dołu i powoli, z postawą pełną godności, odpowiedziała: „Proszę Pani! Dla Pani może jest to krótki wyskok za miasto. Ale proszę wiedzieć, że my tu żyjemy pięć miesięcy w roku. To jest Dom. A w każdym dobrym odesskim domu stół ma wyglądać porządnie!”
W odesskich daczach dla każdego znajdzie się miejsce. Nawet jeśli zwalilibyście się gospodarzom wraz z grupą przyjaciół, to usadzą was za stołem, sąsiedzi w dziesięć minut przygotują obiad, i po kwadransie będziecie mieć wrażenie, że znacie tych ludzi od lat. A jeśli poczęstują was ikrą z bakłażanów lub rybnymi bitoczkami (rodzaj delikatnego schabowego z małej czarnomorskiej rybki) możecie uznać, że dostąpiliście obrzędu inicjacji i na zawsze zostaliście wpisani w serca gospodarzy.

+ + +

Budzi mnie poranny telefon z Lublina. Słyszę w słuchawce znajomy głos.
- Cześć Waldku! Cieszę się że zadzwoniłeś!
Po krótkiej wymianie zdań i wrażeń z festiwalu w Cannes, gdzie spędził trzy tygodnie, pyta mnie:
- Czy znajdzie się u was miejsce na daczy? (Od lat już „choruje” na Odessę).
- Co za pytanie! Przecież wiesz jak u nas! Czekamy! A co? Brakowało ci w Cannes słońca?
Zamiast odpowiedzi uśmiecha się. Pakuje walizy. Wsiada do samochodu. Wyrusza w drogę.

Alexander Dobrojer http://kulturaenter.pl/odessa-dream/2008/10/

Бенджи в кафе, где ему покупают и взбитые сливки, и кофе, и рад он, закрывает глаза и тянет носом. Господи, почему так, почему лицом он брат им, тысячам Бенджаминам, ведь он счастлив: я – буду – пить – кофе!

Я плыву в водянистом воздухе октября, плывет твоя тушь, мое сердце в этой тоске, где на ладони города – жизнь, где каждый головой врастает в свое небо, щурится, скалится, плачет, бегает, шагом своими улицами идет, как на голландской картинке: случай, происшествие, дом.
Поразительно, что азбука – после речи, и слово – звук, навязывающий начертание, оно во мне, как семечко в яблоке, как курица в яйце, яйцо в курице. Покажите мне меня.

Юлия САВЧЕНКО, Одесса-Киев, «Самватас», № 8 1993.

С такого почти отчаянного крика начинает свою жизнь новый альманах, названный его издателями «ГОРСАД». Он создан молодыми и для молодых. И очень приятно, что в нашем асфальтовом царстве смогли прорасти такие нежные цветы, не зараженные цинизмом и меркантильностью, политиканством и конъюнктурой.

Творчество для этих молодых людей еще по-кантовски бескорыстно, а к своим и чужим творениям они пока еще относятся по-шопэнгауровски, как к почтенным особам. Все они – одесситы и действительно молоды, им чуть больше 20. Но свойственный молодости авангардистский порыв не имеет у них целью непременно сбросить Пушкина с корабля современности. Напротив, включив в свой альманах странички наследия (стихи Матери Марии и О. А. Соколова), молодые поэты и прозаики стараются вплести свои цветы в венок российской словесности. Может быть, кому-то это соседство покажется слишком дерзким. Но их дерзость, вернее – дерзновенность, вполне искупается любовью к слову, которая, несомненно, у молодых одесситов есть. И отрадно видеть, как слово, задыхающееся под партийно-казенным прессом, давящим сверху, изрядно потрепанное лагерно-матерной стихией, хлещущее снизу, теснимое газетно-жвачным жаргоном справа и дворово-хипповым сленгом слева, живое русское слово прорастает в поэзии молодых. Согласитесь, редко можно встретить сегодня уважительное отношение к слову, особенно среди молодежи.

В день рождения не хочется говорить о недостатках (ибо все они, я думаю, лишь моменты роста), а выход альманаха для одесситов – действительно, день рождения. И мы рады поздравить их с этим. Дай Бог, чтобы эти первые нежные цветы не завяли в нашем суровом климате, не оказались пустоцветами, прельстившими яркостью красок, не были сорваны до времени ветрами, несущимися с Востока и Запада. Цветы – суть предтечи плодов, и хочется надеяться, что урожай будет добрым.

Последнее, что необходимо добавить – это несколько слов об оформлении альманаха. На мой взгляд, оно удачно. Рисунки Олега Соколова и Александра Ройтбурда составляют своеобразный фон стихам, прозе переводам. И наряду с этим – благодаря своей полуабстрактной, незавершенной стилистике – дают читателю ассоциативный видеоряд, самостоятельно живущий внутри альманаха. Стихи, проза, переводы, рисунки, даже информация и реклама в конце сборника – это разбегающиеся дорожки Горсада, то пересекающиеся, то удаляющиеся друг от друга. Куда они приведут? Хочется верить в тот единственный Город Золотой над Небом Голубым, который есть и Рогод и Сад одновременно.

Ирина ЯЗЫКОВА, Москва, «Чаша», № 13/ 1990

Георгий Флоровский родился 8 сентября (28 августа по старому стилю) 1893 года в городе Елизаветграде и был пятым, младшим ребенком в семье Василия Флоровского и Клавдии Флоровской (Попруженко). В следующем, 1894 году ог Рождества Христова и 100 от основания города семья Флоровских переехала в Одессу. Уже сам облик Одессы: улицы, дома, рынки, церкви, синагоги, музеи, порт, многоязычие и обилие разных народных культур, — все это подчеркивало и выражало тот космополитический дух города, который Георгий впитывал в себя с самого раннего детства. Первые десять лет Флоровские жили на окраине Одессы. Василий Флоровский служил священником и одновременно преподавал Закон Божий в гимназиях. В 1900 году он стал ректором Одесской духовной семинарии и оставался на этой должности до 1903 года, когда в результате студенчских беспорядков семинария была закрыта. В 1905 году Василий Флоровский был назначен настоятелем Кафедрального собора, и тогда семья переехала в дом на Соборной площади. Этот переезд в центр в последствии повлиял на весь образ жизни семьи и на дальнейшую судьбу Георгия.

В семье Флоровских живо было чувство уважения к науке. Все дети получили прекрасное университетское образование, сами заняв впоследствии должности университетских профессоров. Братья Клавдии Флоровской (Попруженко), матери Георгия, которая происходила из среды высокообразованного академического духовенства и сама получила прекрасное образования, также были профессорами в Ново-Российском университете.

Получив необходимую подготовку дома (как это было принято в те времена) в возрасте девяти лет Георгий был записан в приготовительный класс Пятой государственной гимназии города Одессы. Как вспоминал впоследствии отец Георгий, все его друзья в гимназии были евреи. Рассказы Флоровского о дружбе со сверстниками-евреями явно расходятся с существующими ныне представлениями об отношении к евреям в семьях православных священников на рубеже веков, особенно в Одессе. Потом, уже в университете, очень близким другом Флоровского стал Давид Блюменфельд, сын раввина. «Такая дружба — между христианином и евреем, — вспоминал Флоровский, — по тем временам не была чем-то необычайным».

Кроме хорошего гимназического образования Георгий имел возможность заниматься самообразованием, пользуясь семейной библиотекой, а также — благодаря роным — книгохранилищами семинарии, университета и других библиотек. Он перечитал все тома «Истории России» С. Соловьева, многотомную «Историю Русской Церкви» Голубинского, работы Ключевского, Чаадаева, Карамзина, Флоренского, Булгакова и других русских мыслителей. Когда в 1911 году Георгий Флоровский закончив гимназию с золотой медалью поступил в университет, ему было позволено не посещать занятий, так как он уже знал все требуемые учебники.

Наряду со школой важную роль в становлении личности Флоровского играла Церковь. С одной стороны она происходила благодаря непосредственному контакту с той средой, в которой жили Флоровские. Сам Георгий регулярно посещал службы и часто заходил в храм просто помолиться. С другой стороны эта встреча с Церковью происходила через знакомство с разнообразной религиозной литературой — исторической, богословской, богослужебной, которую приносил отец. Как свидетельствовал в последствие сам отец Георгий, решающее значение имели для него «история и вера», но не как сухая наука, а как опыт, пропущенный через все свое существо. Поэтому в нем жила уверенность, что он обязательно станет «христианским ученым», «что бы это слово ни значило».

Не чурался Флоровский и современной ему культурной жизни. Существуют его воспоминания о вечере футуристов в Одессе. Хотя в последствии он назвал все происходившее вздором, характерно то, что он все же не проигнорировал это по-своему замечательное явление его совремеености. А известный американский историк-славист Эндрю Блейн, близко знавший отца Георгия и оставивший его жизнеописание, приводит такой эпизод из жизни Флоровского, рассказанный им самим: «Однажды я всех удивил. В Одессу приехала Айседора Дункан, и кто-то из друзей достал мне билет. Я пошел просто из любопытства, хотя этого, надо сказать, никто не понял. Если судить по современным меркам, то представление было абсолютно пристойным… но тогда о нем болтали всякое. Никакой эротики, просто — необычная манера танцевать…».

Окончив гимназию, Флоровский хотел специализироваться в области философии. Поэтому он записался на историко-филологический факультет. В то время в Ново-Российском университете все виды гуманитарного образования были именно на этом факультете. Однако, занятия Флоровского в университете не ограничивались программой лишь историко-филологического факультета. Он интересовался также философией математики и высшей математикой, а также химией и биологией. В студенческие годы Георгий Флоровский начинает публиковать свои статьи. Две из них — посвященные Владимиру Соловьеву и прошлому русской мысли — были опубликованы в журнале Одесского библиографического общества уже в 1912 году, на втором году учебы в университете. В 1917 году в февральском номере «Известий Императорской Академии Наук» увидела свет одна из самых необычных публикаций Флоровского — «О механизме рефлекторного слюноотделения», положительно отмеченная академиком И. П. Павловым.

С 1916 по 1919 год, готовясь к экзаменам на получение степени магистра философии, Флоровский преподает в различных учебных заведениях Одессы. В 1918 году он начал сдавать магистерские экзамены, которые из-за условий того времени смог сдать только в 1919 году, после чего должен был приступить к написанию и защите диссертации. В это же время он успешнол прошел конкурс на получение звания доцента, что открывало возможность преподавания в университетах. Это было то, о чем он давно мечтал. Но преподавать ему практически не пришлось. К этому времени социально-экономическая ситуация была полностью дезорганизована, наступали большевики. Четверо из семьи Флоровских — Георгий, его сестра, отец и мать — решают уехать из страны. В начале 1920 года они навсегда покидают Родину.

Любовь к Одессе отец Георгий сохранил на всю жизнь. По воспоминаниям людей, близко знавших его в Америке, Одесса всегда оставалась его любимой темой. Даже когда он разменял восьмой десяток, воспоминания эти сохраняли теплый, почти интимный характер и полны были различных исторических подробностей, которые он охотно объяснял. Случалось также, что он заводил разговор об Одессе, желая сказать слушателям, что город, в котором он вырос, «не был каким-то культурным болотом или глубокой провинцией». Иногда, перебивая свою жену, он шутливо говаривал: «Это все ерунда, а вот у нас в Одессе…».

Отец Георгий Флоровский несомненно принадлежит к числу величайших русских мыслителей ХХ века. Вся его долгая и плодотворная жизнь в эмиграции является ярким тому свидетельством. И несомненно, что разгадку судьбы и творчества автора «Путей русского богословия» следует искать в Одессе — в городе, который сам лежит на пересечении многих исторических, культурных, торговых путей и из которого Георгий Флоровский начинал свой путь в жизнь.

Александр Доброер, «Всемирные одесские новости» № 1 (31) 1997

Доминик Карл Николь родился 4 апреля 1758 года по старому стилю близ Руана и с ранней молодости посвятил себя делу воспитания в коллегии св. Варвары. В начале Французской революции, отказавшись дать присягу новому гражданскому строю духовенства, он, в качестве воспитателя молодого графа Шуазель-Гуфье, оставил Францию и в 1793 году прибыл в Петербург. Слух о его необыкновенных способностях быстро распространился среди Петербургского общества, и с согласия графа Шуазеля в 1794 году Николь открыл в Петербурге училище для 6 мальчиков. Плата, вносимая за обучение, была очень высока: две тысячи рублей. Но родители на перебой искали возможности отдать своих детей на воспитание к аббату, так, что он принужден был расширить свое заведение. Самые лестные отзывы императрицы Марии Федоровны, Плещеева, Растопчина, не говоря уже о пламенной любви воспитанников, принадлежавших к лучшим семействам, показывает, как высоко ценили аббата в России. Интенсивная работа ослабила его здоровье и, передав свое дело аббату Макару, он уехал в Москву.

Однако, будучи человеком действия и обладая незаурядными организаторскими способностями, он не мог долго оставаться бездеятельным. В 1811 году он был назначен визитатором католических церквей и монастырей на Юге России, и к этому времени относится его дружба с герцогом Ришелье.

Посвятив всю свою жизнь делу воспитания юношества, Николь задумал создание престижного учебного заведения, на этот раз в Новороссии. В 1814 году он составил план воспитания для обоих Одесских Благородных институтов. Программа Благородного института была обширнее гимназической: в последних двух классах тут преподавались философия, законоведение, коммерчиские и военные науки.

В скорости аббат создает проект преобразования Благородного института и Коммерческой гимназии в Лицей. Во всеподданейшем донесении от 17 июля 1815 года графа Алексея Кирилловича Разумовского, бывшего тогда министром народного просвещения, говорится: «Известный из давних лет в столице аббе Николь, посвятивший себя с самого приезда в Россию воспитанию благородного юношества, для которого содержал здесь долгое время пансион, человек отличный как знаниями, так и нравственностью, по предписанию дюка де-Ришелье, сочинил и представил мне проект предлагаемого нового училища в Одессе». Сам Разумовский полагал, что «жалко было бы потерять случай весьма необыкновенный… ибо все устроение сего, можно сказать, единственного в роде своем воспитательного института никаких издержек от казны не требует».
2 мая 1817 года основан был Лицей по плану аббата Николя на следующие средства:
1) сбор в пользу Лицея по 24 копейки с каждой четверти пшеницы, отпускаемой за границу;
2) доход с аренды дюку де Ришелье в 3260 долларов;
3) 6500 р. из городских доходов
4) из казны 65000 р.;
5) плата за ученье.
Четыре члена в совете Лицея избирались из родителей и опекунов воспитанников.
На библиотеку Лицея герцог Ришелье (чье имя Лицей получил при Ланжероне) пожертвовал 13000 франков, а Николь свое годовое жалование. В составлении проекта Лицея аббат ориентировался на систему воспитания, разработанную отцами-иезуитами, принципы и методика которой были изложены в специальном школьном уставе «Ratio atque institutio studiorum Societatis Jesu», утвержденном Генеральным Предстоятелем ордена в 1599 году. Иезуитские школы делились на низшие — коллегии (с 7-летним сроком обучения) и высшие — семинарии (с 6-летним сроком обучения). По объему и характеру дававшегося в коллегиях образования они приближались к гимназиям, появившимся в эпоху Возрождения, а семинарии — к университетам того времени.

Иезуитские учебные заведения располагались, как правило, в хороших зданиях, в них строго соблюдались чистота и порядок, что, по воспоминаниям современников, характерно было также и для одесского Лицея. Большое внимание уделялось физическому развитию детей. Но главным было изучению языков, и прежде всего латыни. В двух старших классах коллегии водился особый предмет «эрудиция», который включал отрывочные сведения по географии, истории, археологии, природоведению. Начиная с XVIII столетия произошло расширение реального образования. Систематичными стали курс истории, географии, родного языка и других предметов. К началу XVIII века насчитывалось около 800 иезуитских учебных заведений, в том числе свыше 20 университетов.

В одесском Лицее воспитанники разделялись на пансионеров и вольноприходящих. Курс наук, преподаваемых в Лицее, был самый разнообразный: тут учили и грамматике русского, латинского, греческого, французского, итальянского и немецкого языков; тут читались словесность, риторика, география, статичтика, история, физика, математика, философия, военные науки, искусства, а в дополнительном классе — правоведение, политическая экономия и коммерческие науки.

Преподавание началось с 7 января 1818 года. Воспитанники стекались со всех сторон империи, включая северные столицы. Среди первых воспитанников Лицея встречаются имена князей Г. и Д. Волконских, графов Э. и А. Сен-При и Рошфора, кн. Четвертинского, Штакельберга, С. Д. Полторацкого, И. А. Пушкина и др.

Одно из наиболее ярких описаний первого года существования Лицея оставил направлявшийся в Италию через Одессу поэт Константин Николаевич Батюшков в письме от 3 августа 1818 года к Александру Ивановичу Тургеневу. Тургенев в александровское царствование возглавлял Департамент главного управления духовных дел иностранных исповеданий, находясь под началом кн. Александра Николаевича Голицына, обер-прокурора Синода и министра народного просвещения.

«В письме Вашем требуете Вы, чтобы я сказал мое мнение о Лицее. Скажу Вам по совести: Лицей есть лучшее украшение Одессы, точно так, как Одесса лучший город после столиц. Я видел детей в классах, за столом, видел их в спальнях, и не мог налюбоваться порядком, чистотою. В первый раз видел я детей учащихся по новой методе, под руководством молодого человека, недавно приехавшего из Парижа. Николь уверяет, что метода сия полезна. Но его собственная метода преподавания латинского языка удивительна. В шесть месяцев были сделаны успехи невероятные! Дети, до сего едва умевшие читать по-русски! Вообще метода преподавания языков, основанная на соракалетней опытности, должна быть совершенная. В вышних классах есть воспитанники отличные; но сии, по большей части, уже были подготовлены домашним воспитанием. Не стану хвалить Николя: Вы его знаете, я видел его мало, но смотрел на него с тем почтением, которое невольно вселяет, поседевший в добре и трудах… Я говорил с родственниками детей: все просвещенные и добрые люди относятся о нем с благодарностью… Все хвалили Лицей и благодарили за него правительство и Проведение, и для них, по переписке детей, успехи их были очевидны… Вы сами с удовольствием увидели бы детей степенных, говорящих по латыне, готовящих себя на пользу государства, здесь, в земле новой и едва вышедшей из пелен. Самое имя Ришелье, благодетеля сего края, приятно уху истинного патриота, и должно быть счастливым знаменованием для сего училища. Дай Бог, чтобы министерство просвещения поддержало лучшее свое произведение, и дало ему способы усовершенствоваться. Но произведение сие дышит аббатом. Надобно быть здесь, чтобы удостовериться в истинности моих слов. Без страсти и без предрассудка объявил Вам мое мнение, основанное на внутреннем убеждении, что Лицею надобно пожелать здравия и долгоденствия, для пользы и славы Вашего министерства».

Успехи педагога-монаха были отмечены не только восторженным поэтом и благодарными родителями. Император Александр I при посещении своем Одессы пожаловал Николю орден Анны 2-й степени, осыпанный алмазами.

Аббат был не только блестящим дидактиком, но и превосходным воспитателем. Воспитанники Лицея были очарованы этим шестидесятилетним старцем (а именно столько было ему в момент открытия Лицея), который всегда был жизнерадостен, полон сил и энергии. Он постоянно находился вместе со своими подопечными: жил с ними, с ними обедал, возле его спальни находилась их больница. В этом смысле он был противоположностью не только многим педагогам-современникам, но духовным лицам. Ведь именно в это время среди русского православного духовенства уже распространилась практика, позднее закрепленная в соответствующих циркулярах, согласно которой священники должны были как можно меньше бывать среди народа (не говоря уже о детях), лишь изредко являясь к нему «ако ангелы». Таким образом должен был поддерживаться авторитет духовного звания среди мирян. Аббат Николь зарабатывал этот авторитет своей образованностью, высокой нравственностью и личным обаянием.

Однако уже с момента основания Лицея у престарелого педагога возникли проблемы. Об этом упоминает, в частности, Батюшков в цитировавшемся уже письме: «Но аббат, слышу стороною, и судя по письму Вашему, имеет недоброжелателей. Не удивляюсь ни мало: добро даром не делается. Лицей имеет внутренних и внешних врагов. Но зато, в защиту, общественное мнение или по крайней мере доброе мнение, людей просвещенных».

Недоброжелателями аббата, о которых говорит Батюшков, явились противники католического духа. Уже в 1819 году члены правления ходатайствовали о том, чтобы в совете правления присутствовал православный законоучитель. Ходатайство было уважено, и членом был назначен архимандрит Феофил, в 1820 году выставивший против Николя следующие обвинения:
1) Он противился куратору Харьковского университета и не записался в члены Библейского общества.
2) Препятствовал архимандриту распространять это общество среди учеников Лицея.
Причины обвинений в адрес аббата и спровоцировавших их конфликта станут понятны, если мы обратимся к предшествующим всему этому событиям.
Харьковский университет хотел открыть в Одессе училище. С этой целью в Одессу был прислан ревизор, проф. Дегюров (Дюгуров), француз по происхождению. В период Французской революции он был секретарем Робьеспера и орудием терроризма во Франции. В Россию он явился с мечтами о воспитании молодого поколения русских в духе либерализма и вольномыслия. Появлением своим в Харькове Дюгуров был обязан графу Северину Потоцкому, попечителю Харьковского университета, который в то время с особым усердием заботился о вызове иностранных ученых для занятия профессорских кафедр в Харьковском университете и педагогов для устройства пансионов. С 1810 года Дюгуров отправляем был неоднократно визитатором для обозрения учебных заведений Харьковского округа.

В повседневной жизни Дюгуров был человеком сомнительных нравственных качеств, интригантом и приспособленцем. Вот его характеристика, данная Н. Лавровским, выпускником Санкт-Петербургского университета, который в эпоху царствования Николая Дюгуров некоторое время возглавлял: «Дюгуров приехал в Россию с желанием основать пансион для благородных девиц на либеральных началах. Впоследствии, в эпоху Магницкого и Аркачеева, Дюгуров писал и печатал о вреде либерального направления. Он сумел удержаться и при графе Уварове, хотя подавал на него доносы, о чем известно нам по бумагам покойного министра». Он был замешан в нескольких неприглядных историях еще в бытность свою в Харькове. Несколько раз ставилась под сомнение его способность к профессуре.

Понятно, что при встрече Дюгурова с Николем, монахом-иезуитом и монархистом, конфликт был неизбежен. Тем более, что конфликт этот был в интересах Потоцкого. При таком ходе дел Дюгуров сделал неблагоприятный отзыв о Лицее Николя, особенно в том отношении, что пренебрегается там русский язык и тратится много времени воспитанниками на изучение латыни, хотя сам Дюгуров так никогда и не выучил русского языка и всегда возил с собой переводчика.

Второе обвинение, выдвинутое против аббата, вменяло ему в вину нежелание вступить в Библейское общество. На первый взгляд такое поведение Николя кажется странным. Однако у него были основания поступить таким образом. Во первых, в ХIX веке в странах, где господствовало православие и католичество не было обычая повсеместно читать Библию. Во-вторых, распространялась она на русском (а не церковно-славянском) языке, что было огорчением и для многих православных. В- третьих, через Библейское общество Библию распространяли миряне, да к тому же еще и протестанты, что было непривычно как для католиков, так и для многих русских православных.

Но, думается, была еще одна причина, по которой старый монах воспротивился введению в Лицее Библейского общества. Причина эта кроется в атмосфере нездорового ажиотажа, сопутствовавшей его распространению. Коротко ее можно охарактеризовать так: заставь мужика креститься, он и лоб расшибет.

А вот как описывает распространение в России Библейского общества ученый, долгие годы изучавший его историю: «Во всех внезапно обнаружилась ревность к Слову Божию и стремление «просветить «сидящих во тьме смертной», как все стали теперь выражаться. Губернаторы начали говорить речи в собраниях своих губернских комитетов — совершенно похожие на проповеди, с текстами и церковно-славянским слогом; городничие и градские головы, капитан-исправники и становые пристава с успехом рапространяли Священное Писание и доносили о том по начальству в благочестивых письмах, переполненных текстами. Таким образом дело личного убеждения и добровольного выбора становилось исполнением приказа — и таких случаев было, конечно, множество. Такой порядок мог господствовать тем более, что пример подавали самые высшие инстанции: по епархиям, вследствие высших распоряжений, обязательно рассылались книги, для армии делались закупки по особым приказаниям. Пропаганда деятелей Библейского общества распространилась, наконец, на учебные заведения и на детей. В особенности это имело место с 1818-19 года, когда стал заявлять свою ревность к библейскому делу Магницкий. Известно, до каких невозможных крайностей довел он свое библейское усердие в подчиненных ему Казанском университете и округе. В Казанском университете Магницкий, не покупая почти книг для его библиотеки, приобрел однако на 10 000 рублей Библий и Новых Заветов; каждый студент обязан был иметь эти издания. Наконец, стали учреждаться формальные детские Библейские общества. Первым образчиком подобного общества было «Детское библейское общество», учредившееся в Одессе из воспитанников Ришельевского Лицея, и торжественно открытое 27 декабря 1818 года. А в начале 1921 года попечитель Харьковского университета З. Я. Карнеев, массон новиковской школы, устроил между студентами и учениками вверенного ему университета «сотоварищество», занятия которого были очень похожи на начальные розенкрейцерские работы старого времени».

Теперь мы видим, что, будучи обвиненным, старый монах-иезуит стал жертвой «иезуитских» методов своих недоброжелателей. (Если под «иезуитством» понимать лицемерие, двуличие и беспринципность, хотя с исторической точки зрения это столь же безосновательно, как и обвинение всех фарисеев времен Иисуса Христа в «фарисействе»). Николь оправдался, но в том же 1820 году он вынужден был покинуть Россию, поскольку 13 марта Александр I утвердил решение о высылке иезуитов из России и конфискации их имущества.

О том, что аббат Николь был воистину незаурядной личностью свидетельствует и тот факт, что, покинув Россию, уже 21 февраля следующего года он был назначен ректором Парижской Академии.

2 сентября 1835 года, 77 лет отроду, аббат Николь перешел в вечность.

Александр Доброер. Лицей есть лучшее украшение Одессы // Свет Евангелия” № 17 (168), 26 ап- реля 1998, с. 6.

В городе Де Рибаса и Ришелье, Жаботинского и Шалом-Алейхема, Кирилл говорил о руководящей роли православия в жизни Одессы: «В Одессе cуществуют многие культуры, но стержневая основа Одессы, при всей ее многокультурности, является той самой основой, которая черпает свои силы и которая опирается на мощный культурный слой, уходящий в русскую старину, в Киевскую Русь. Предполагает ли такое человеческое общежитие некие базисные основы бытия? Предполагает ли наличие некой несущей конструкции в этом многонациональном фундаменте? Я глубоко убежден, что предполагает. Что любое многообразие должно опираться на какой-то общий фундамент, на некую общую конструкцию, которая поддерживала бы жизнь многих людей, имеющих разные взгляды и разные убеждения. Но если мы говорим, что Одесса имеет опору в традиции Киевской Руси, то что мы имеем в виду? Мы имеем в виду то, что определяло облик жизни нашего народа на протяжении столетий. Мы имеем в виду, конечно, духовную традицию, традицию православия. Вот мне кажется, что православие и является этой несущей конструкцией».

Все, довольно продолжительное, выступление Патриарха вращалось вокруг этой мысли. Патриарх затронул также вопрос присутствия Церкви в публичной сфере. Употребляя массу социологических, психологических и политологических терминов, вопросов собственно богословских или хотя бы религиозно-философских оратор не касался. Он предложил своеобразную классификацию «социальных искушений», которые стоят перед современным обществом. На одном полюсе искушений находится, по его мнению, радикальный национализм (и тут Патриарх, не называя имен, в гротескной форме изложил некоторые болезненные для украинского общества проблемы, суть которых сводится к «стремлению построить благополучие своей нации за счет других»). Противоположным полюсом оказалось желание построить секулярное общество, загнав религию в «гетто», в пространство частной жизни человека (хотя непонятно, почему националист не может быть сторонником секулярного общества). Из слов Кирилла следовало, что главным законом «нашей нации» (российской, украинской?…) является Закон Божий, без исполнения которого наступит социальный кризис и государство распадется. Значительное место он уделил критике «воинствующего секуляризма» Запада, особенно возмутившись запретом Рождественских елок в одном из английских городов, что, по его мнению, чревато запретом крестов на храмах, «а мы это уже проходили».

После монолога общественность получила возможность задать Патриарху вопросы – острых, правда, среди них не было. Не успел председатель Синодального информационного отдела Московского патриархата Владимир Легойда объявить о вопросах со сцены, как у микрофона в центре зала уже выстроилась общественность. Руководил ею пресс-секретарь Одесской епархии УПЦ МП отец Сергий Лебедев.
«Общественность» в самых изысканных формах благодарила Патриарха за визит и задавала правильные вопросы о роли Интернета в жизни Церкви, о значении искусства и юмора, о влиянии Церкви на преодоление нравственного кризиса в обществе. Когда одна из присутствующих в зале женщин попыталась задать Патриарху вопрос прямо из зала, ее перебили и отправили к микрофону. Случайным образом именно перед ней и был задан последний вопрос подготовленной заранее девушкой. Из-за «плотного графика Его Святейшества» другие желающие задать вопросы не смогли.

Александр Доброер для «Портала-Credo.Ru» 23 июля 2010

Фото с сайта: pda.patriarchia.ru